Предоставлено: © 1997 Швут Ами

Реувен Пятигорский

ЭЛЕГИЯ О ЙОМ-КИПУРЕ

Постепенно становясь популяризатором "религиозных знаний" - появился у нас такой новый жанр, - снова и снова спрашиваю себя: и какая в этом цель? Ладно, напишу о Йом-Кипуре. Но ведь когда человек пишет, хорошо бы знать о желаемой реакции читателя. И что в моем случае? А в моем - чтобы запало читателю в память. Чтобы он прочел статью и, прибежав домой, уже с порога закричал жене: жена! смотри, какая интересная статья! Жена оторвет задумчивый взгляд от одного из экранов, заполнивших квартиру, и проворкует: я слушаю, мой милый! - И милый огласит с листа: "Йом-Кипур - самый важный день еврейского календаря".

Какая свежая мысль! Хочется все бросить и побежать поститься. Так вот, заранее знаю, ничего этого не будет. Никто не бросит и не побежит. По крайней мере из тех, кто и раньше не бросал. Ибо, чтобы не есть, надо знать зачем. Это чтобы есть - знать не надо. А у нас религия знаний, а не инстинктов.

Но где знания, там и их популяризация. Отсюда новый еврейский жанр - не устоявшийся еще, во многом не сложившийся. И я - кто бы мог вчера предположить! - один из его волонтеров. Йом-Кипур, в самом деле, - пик еврейского года, его вершина. Еврей, соблюдающий заповеди, к нему готовится, его ждет. Не как мы когда-то Новый год - в запахе хвои, со звонким весельем: бой курантов, "Голубой огонек". Через неделю снесли остов елки во двор - и отпало, исчезло. Пауза в суматохе зимы, не больше. А здесь - именно вершина, итог. То, чего не просто ждут, а боятся и ждут. Ибо Йом- Кипур - не дата, а зарубка. И не в календаре, а на нас самих. На мне самом. Дадут еще один год жизни или не дадут? Заслужил ли?

А почему, собственно, не заслужил?! Что я мог сделать такого, из-за чего у меня отберут последнее, что осталось, - жизнь? Странная точка зрения на меня, согласно которой главное - исправление. Меня родили исправляться? Да не грешил я! И не преступал никаких запретов!! Вот здесь, наверное, и расположен главный нерв всей проблемы, ее болевая точка. Соблюдающий говорит: преступал. Не соблюдающий даже слов таких не знает. Ну -преступал, ну - исправился. Больше не буду. Будешь!

Ибо, чтобы не совершить проступка, надо бояться его совершить. Но для этого надо очень и очень хотеть его не совершить, извините за банальность. И что - мы не хотим?

Чего мы вообще боимся? Пришел один верующий еврей к раби Исраэлю Салантеру. Россия. Местечко. Прошлый век. Пришел и говорит: работаю я шойхетом, резником. Режу кур и коров. Должность ответственная. Одно неверное движение - и вместо кашерной курицы - треф. Устал от напряжения: а вдруг ошибусь, лишу бедняка последнего куска мяса? Короче, решил я поменять род занятий. Закуплю товару, открою лавку, вздохну свободно... Посмотрел на него раби Исраэль Салантер и всплеснул руками, будто перед ним сумасшедший: вздохнешь свободно?! Ой-вей, да ведь здесь ответственности еще больше. Как бы кого случайно не обсчитать. Как бы кого ненароком не обвесить. Чтобы чужая копейка не прилипла к рукам. Здесь - тысячи запретов, не то что при убое скота, когда запрет всего один. Так что пойди и подумай... Теперь скажите, много мы с вами думаем?

Сам рав Салантер предпринял однажды попытку заняться торговлей, чтобы хоть как-то прокормить семью. Занял денег. Присмотрел лавку в аренду. Но передумал, пришел возвращать долг, вздохнул: боюсь не получится, ненароком нарушу... А ведь был праведник из праведников. Истории рассказывать проще, чем философствовать. В другой раз пригласили его на свадьбу. Ставят хупу. Веселятся. А когда разъезжались и предложили далеко живущим остаться на ночь, раби тоже напросился на ночлег, благо никого утруждать не надо: сдвинули столы, бросили на пол соломенные тюфяки. И вот в темноте ученик спрашивает его шепотом: разве раби не живет через дорогу? Раби отвечает: живет, но там уже спят, и раби боится их разбудить.

Боится. В этом все дело.

Не страх наказания, а страх нарушения. На одном нашем уроке ученики спросили: да разве есть наказание за проступки? Хороший вопрос. Сели думать, что можно назвать в самом деле наказанием за проступки. Не здесь, а там. Если предположить, что "там" существует. Думали и отвергали одну картину за другой. Если ад, назовем его адом, представляет собой сковородку, то не страшно. Пусть больно, очень больно, до жареного мяса, с криком и воплями: ой, больше не буду, мамочка! Но вот достанут, чтобы облить живой водой - для восстановления тела; спросят: раскаялся, грешник?! Вздохну поглубже и выкрикну: нет! таким меня сделали - так я и поступал! И снова меня - в кипящее масло... Не страшно.

Думали, думали, ничего не могли придумать. Пока сама собой не возникла картина. Идет человек по улице. Способный физик, талант, будущий кандидат на Нобелевскую. И вдруг ударяется головой о падающую сосульку. Проболел два дня. Потом стал замечать, что трудно стало сидеть над книгами. Трудно думать, голова болит. Вместо аспирантуры пошел на производство. Прожил без Нобелевской, хороший семьянин, исполнительный работник. И вот он, представьте, умирает. И разворачивается перед ним вся его жизнь. А на кадре с сосулькой говорят: сейчас мы тебе покажем, чтобы было бы, опоздай та сосулька на долю секунды. Упала глыба льда, но не на него, он даже не заметил. Дальше жизнь пошла по-другому, празднично, интересно, в тяжелых трудах, более полно и осмысленно: аспирантура, открытия, международное признание, великий лауреат. Кончился фильм. А у него (у его души) слезы на глазах: так я мог прожить, да не прожил.

Этот пример придумали ученики на уроке. Страшна не сковородка в аду, такого ада вообще не бывает. Страшно - не реализоваться. А уж если я своими руками мешаю себе реализоваться - еще страшнее.

Что-то мы сегодня о страшном. Хотя Йом-Кипур и наступает на исходе Десяти Страшных дней. Ну да ведь хочется и о светлом. Недаром в этот день молятся по синагогам, облачившись в белые одеяния. Светлое начнется после Йом- Кипура. Когда мы будем сидеть за столом в сукке, специальном шалаше со слабой крышей, и делать с друзьями "лехаим". Сукот - самый веселый еврейский праздник. Кто этого не знает, тот и евреев-то никогда не видел. Но вот о чем не забыть: когда за несколько дней до праздника мы будем этот шалаш возводить под окном - не устроить бы шума на весь мир. Особенно ближе к ночи. Дескать, глядите, какой я правильный еврей - сукку сколачиваю!.. Дети спят, соседи. Сквозь молоточный стук они нашей правильности рискуют не заметить. Пусть мы выполняем великую заповедь - постараемся выполнить ее не за счет спящих. Ибо в противном случае никакая это не заповедь, а нарушение, которого надо бояться.

Снова бояться. Видно, от этого перед Йом-Кипуром не уйти. Вместо осенней элегии, в форме которой задумывалась статья о Йом-Кипуре, получилась у нас мрачная картина страха и боязни. Впрочем, редакторы были предупреждены. Какой из меня популяризатор?

Двумя судами нас судят. Один - в конце жизни, он главный, итоговый. Другой - как выездная сессия, где мы - там и он. Каждой осенью просматривают прожитое нами за год, внимательно изучают - и явное наше, и скрытое. И дела, и слова. Придирчиво, но объективно, без "подтасовки". Сами дела нас и обвиняют. Сами дела за нас и заступаются. Необъективность наступает в самом конце, когда все уже положено на колеблющиеся чашки весов, когда выяснилось, что я - ровно посреди: ни злодей, ни праведник. Обычный российский еврей, прибывший в Израиль. В меру спокойный, в меру издерганный. Стараюсь жить в ладу с людьми, частенько срываюсь. Не могу сказать, что этика - мой конек, но и плохим человеком не слыл. Господи, если б я знал раньше, что каждое мое слово на вес золота! Почему никто не сказал?

Качаются весы. Какое будет решение? Очень простое: простим, если он прощал, и дадим еще год жизни. Обратите внимание - "если он прощал"... От этой мелочи зависит все. Ну почему мне не сказали раньше! Так что, дорогой читатель, можешь меня казнить: тебе сказали! Я тебе сказал. Только что. И нет у тебя последнего оправдания, старого проверенного школьного приема: ой простите, Нина Васильевна, я не знал!

Говорить, что Б-г добрый и все простит, смысла нет. Ибо сразу наталкиваешь- ся на протест прокурора: а ты прощал? И начинаешь оглядываться в поисках адвоката. А он уже бежит с документами на руках: вот смотрите, здесь через рельсы еще пионером старушку перевел, а здесь - уже под финиш бытия - мог на тещу накричать, да сдержался, чем не мягкость характера? По крупицам будут собирать. А потом присудят... Что присудят?

В одной книге о Хафец-Хаиме приведена история про ученика его ешивы, который несколько недель отсутствовал, а когда пришел, все ахнули: он был сед, как снег на проталине. Тогда по России шла гражданская смута. Схватили на улице нашего молодого еврея и тут же поставили к забору за уклонение от службы в Красной армии. Подкатили пулемет, новенький, английский. Нажали на гашетку - но что-то в нем заело. Револьверами арестованного добивать не стали, решили починить и опробовать технику. Полчаса возились, а еврей тем временем сбежал. Домой вернулся, руки дрожат, в глазах безумие, только через неделю пришел в себя. Выслушал Хафец-Хаим его рассказ, успокоил. А вечером, в кругу близких сказал: "Если перед пулеметом мы седеем от страха, то что должно происходить перед страшным Судом, на котором проверяются все наши поступки и помыслы!"

Что должно происходить? Мы не на гражданской войне в России в начале века. Мы в ситуации много худшей. Когда нет оправдания нашим срывам и проступкам. Когда не скажешь, показывая на казаков: вот, антисемиты достали. Теперь, если кто кого достает, так это мы - своих ближних и своих дальних...

Хотя, что теперь говорить. Поздно. Если и на этот раз получим годовую передышку, то не иначе, как чудом. За что? Не иначе, как за то, что все бросили и побежали поститься. Вместе с женой... Вот такая осенняя элегия.